Глубочайшее свинство в «делах ЮКОСа» очевидно из-за распространяющегося морального разложения. Дело ведь вовсе не в том, что «разрушена самая прозрачная российская компания». Я для простоты рассуждения вполне могу допустить, что ее и надо было национализировать. Нельзя же думать, что кто-то стал святым после того, что было в 90-е, и как раз в тот самый момент, когда экономика находится в тени. Понимаю также, что позиция Михаила Ходорковского в 2003 году могла быть понята как вызов системе, а борьба за власть в ситуации непримиримого конфликта всегда выглядит более-менее некрасиво.
Мы вообще много чего понимаем в ситуации, с точки зрения «объективного анализа», с позиции, предельно говоря – иностранца, как если бы скрытой камерой наблюдали за доминантными играми в популяции обезьян. Понимаем и то, что тема приватизации, (в том числе на залоговых аукционах) в России не закрыта. Не закрыта она и сейчас, когда Владимир Путин пообещал олигархам три года срока давности по делам о приобретении собственности – то есть как бы амнистировал 90-е. Но самого главного, так не поймешь, – а именно субъективного, человеческого, без чего не бывает поступков, политической позиции и идеологии. Без чего все разговоры о патриотизме, справедливости, государстве, национальном интересе – обман трудящихся.
Но еще осенью 2003 года было понятно все будущее свинство. Ровно с того момента, как начались умолчания, предательства и отречения. Понимаете, если чиновник, бизнесмен или депутат, коллега или партнер ЮКОСа, вдруг начинает обличать «преступную группу Ходорковского-Лебедева-Крайнова» - он уже становится окончательным моральным разложенцем, непригодным для любого дела, где необходимы хоть какая-то идейность и доверие. Перевербованные шпионы держатся только на простых стимулах – страхе, деньгах. Неприятно было наблюдать некрасивые процессы в РГГУ после побега «юкосовского» ректора Леонида Невзлина, хотя в лучшем гуманитарном вузе страны степень идеализма должна быть в среднем больше, чем по стране.
Понятны поэтому откровенные заявления Игоря Шувалова о том, что «дело ЮКОСа» является политическим, показательным и необходимо для того, чтобы «заставить платить налоги». Без идеологии оправдания трудно выступать с чем-то здравым от лица государства. Но такая идеология сразу вступает в противоречие с риторикой о «преступной группе», с борьбой «группы Миллера» и «группы Богданчикова» за «Юганскнефтегаз», с тем, что Михаил Ходорковский и Платон Лебедев сидят без шанса оправдаться по суду, с 20-летним приговором по делу Алексея Пичугина.
Запредельная разложенческая сила «дела ЮКОСа» в 2003-ем была очевидна также из-за тактики Генеральной Прокуратуры брать заложников. С самого начала ведь было понятно, что политической фигурой, с которой ведется борьба, был Михаил Ходорковский. Но взяли сначала Платона Лебедева (якобы потому, что он – главный фигурант в деле о приватизации «Апатита», по которому даже прокурор Шохин признал истечение срока давности) и сотрудника службы безопасности Алексея Пичугина. И до самого ареста Ходорковского «заложники» были главным аргументом в переговорах с ним. Генпрокурор Владимир Устинов впоследствии призвал даже легализовать практику взятия заложников в Чечне, но и без всякой легализации, она там, видимо, широко использовалась, в том числе и в истории с похищениями родственников Аслана Масхадова.
Терминология морального разложения вообще взята из военного управления: выигранная битва может обернуться поражением, если вовремя не остановить насилие и мародерство в захваченном городе. Понятно, что степень разложения государства особенно вопиющим образом проявляется в Чечне, но до времени была распространена иллюзия, что разложение территориально локализовано.
Допустим, что война с олигархами в лице ЮКОСа является справедливой. Но тогда тем более следует остановить моральное разложение. Но никаких попыток это сделать «полководцы» не предприняли. В результате, во-первых, активизировались мародерские склоки и грызня в стане победителей. Во-вторых, в результате этого оказалась подорвана управленческая дисциплина. В-третьих, нанесен, возможно, решающий удар по и так дохлой судебной системе: судьям было показано, что даже вопиющее нарушение процедур и игнорирование аргументов сейчас допустимо. В-четвертых, был нанесен удар по равновесию в налоговой сфере, так что схему с доначислением любого количества налогов за прошлые годы можно применять повсеместно. В-пятых, расцвели политическая серость и лизоблюдство. В-шестых, все равно приходится безответственно обещать крупному бизнесу поблажки, потому что опереться на народ невозможно - невозможно объяснить, куда ушла т.н. «природная рента», так широко распропагандированная на последних выборах в парламент.
Здесь можно остановиться, потому что это – решающий пункт. Война не может быть справедливой, если она бессмысленна. И глупо думать, что народ в этом можно обмануть. Одно дело, когда «враги сожгли родную хату», а другое дело «грызня наверху». Какой смысл есть на другой чаше весов антиолигархической кампании? Монетизация льгот? Смешно.
Понятно, что там могло бы быть – социальные реформы, то есть те, которые про справедливость и про усиление состоятельности граждан во всех смыслах. Но тогда войну с олигархами надо было использовать для усиления, например, судебной системы, то есть можно было сделать действительно показательный процесс, максимально публичный, соревновательный (с заранее неизвестным результатом), с отводом и наказанием ангажированных судей, с действительно подготовленной аргументацией обвинения, а не цирк как сейчас. Войну с олигархами можно было использовать и для налогов: ужесточением для крупного бизнеса заплатить за послабления для малого. Если уж воевать с олигархами, то сразу можно было поставить первичную цену вопроса для граждан, – например, возвращение советских вкладов. Но на этом месте пока лежат всего лишь ненадолго приторможенные законы о сокращении вузов и научных учреждений.
В Высшей Школе Экономики на прошлой неделе прошел весьма представительный семинар на тему «Социальные реформы: ускорять или замедлять», в частности о том, сколько и в какой валюте стоят реформы с учетом негативного эффекта монетизации и повального конъюнктурного страха «революции». То есть о том, как все-таки продвигать реформы в неблагоприятных условиях. И, кажется, только Александр Аузан высказал мнение о том, что как бы не пришлось эти смаые реформы сдерживать. Потому что при неустойчивой «власти» перераспределительных групп, чиновники будут идти даже на неподготовленные и в итоге вредные изменения, которые теме не менее будут открывать новые возможности для перераспределения ресурсов. Но долго такие системы не живут.
