Спектакль «Донкий Хот», поставленный по роману почтенного испанца Сэра Вантеса – вторая работа режиссера и художника Дмитрия Крымова и его гитисовских студентов-сценографов. Их дебют - "Недосказки" - состоялся чуть меньше года назад и стал, наряду с блестящими спектаклями дипломного курса Сергея Женовача, веским доводом в пользу того, что студенческий театр в Москве переживает расцвет. "Донкий Хот" - свидетельство стремительного развития этого феномена, компенсирующего застой академических московских театров. Спектакли, поставленные Крымовым и его студентами, можно охарактеризовать одновременно как абсолютно гармоничные (и в этом их главное достоинство), так и совершенно бесконфликтные (очевидный недостаток). И то, и другое его создатели умело маскируют.
Спектакли курса Крымова – это очень необычный сплав театра художника с жанром пантомимы. Необычен он тем, что в театре художника, вообще говоря, присутствие самого творца вовсе не предусмотрено. Здесь все иначе - студенты курса на глазах зрителя создают декорации к спектаклю и одновременно участвуют в нем как актеры-мимы. На сцену выходят персонажи в длинных пальто, этакая сероватая будничная толпа, и вдруг, после того как они расстегивают одну за другой пуговицы, оказывается, что вместо подкладки у них – яркие и праздничные испанские платья и строгие, элегантные камзолы. Тут же появляются белоснежные листы, на которых черной краской набрасывается холмистый пейзаж с домиками. В руках оказываются счеты (кивок в сторону колонизаторской Испании времен Возрождения), подражающие звуку кастаньет. Минута - и эти же счеты оказываются пришпиленными к нарисованным домикам, образуя пейзаж с вращающимися мельницами, на фоне которых появляется Дульцинея с распахнутым зонтиком.
Немирович-Данченко говорил, что для возникновения театра достаточно актера с ковриком и зрителя. В этом высказывании есть доля лукавства, поскольку сам режиссер коврику предпочел одного из лучших сценографов ХХ века - Владимира Дмитриева. Но суровая правда в афоризме тоже есть, как есть в театре и непреходящие ценности. Скажем, способность пространства к мгновенной трансформации, которая заражает актера и подстегивает фантазию зрителя, или раскованная игра с предметом, когда исполнитель, утверждая таким образом главенство своей фантазии над материальным, обнажает скрытые возможности вещи, – все это совершенно безотказно действуют на любого сколько-нибудь театрального человека. И своей безотказностью не вызывает отторжения – напротив, это скорее гармонизирующее начало театра, гимн исполнительскому (и зрительскому) простодушию, отчасти родственному простодушию чаплиновских героев. Знаменитая сцена с танцующими булочками - это и есть лучшая иллюстрация свободы фантазии в обращении с вещью. Но есть и другая сторона. Теоретик кино Бела Балаш писал: «[Вещи] побеждают Чаплина именно потому, что он, предельно человечный, не затронутый процессом «овеществления», не хочет приспосабливаться к механизмам». Но поражение чаплиновского героя в борьбе с предметом – это всегда еще и абсолютный триумф человечности.
В спектакле Крымова нет этой обратной стороны. «Механизмы» поддаются тем, кто при достаточном простодушии умеет видеть вместо одного-единственного, описанного в инструкции, способа применения – десятки, руководствуясь исключительно воображением и остротой ума. Это абсолютная гармония, которую в спектакле пытаются физически нарушить. В «Донком Хоте» главного героя – рыцаря печального образа – убивают три раза. Один раз препарируют, расчленяют на части – короче говоря, всячески усугубляют и без того неловкое положение. Эти сцены составляют основу действия, их постановочная изобретательность восхищает (чего стоит хотя бы эпизод с тенями, когда из головы рыцаря хирурги достают то лошадь, то книгу, а то и синьорину), но поначалу как-то не очень понимаешь, зачем нужны подобные экстремальные жесты. Но речь ведь идет, в конце концов, не об Обломове, а о Дон-Кихоте – герое, чьи отношения с предметами далеки от гармонии. Искусственные приемы здесь просто обостряют драматические ситуации, делают их более конфликтными и резкими.
И вот что получается – гармонию и упоение игрой с окружающим материальным миром угомонить по чьему-либо желанию невозможно. Эти качества высовываются из всех щелей сцены и мелькают за каждым взмахом ножниц. «Мы есть, и с нами не так-то легко справиться». Остается наслаждаться их присутствием, забывая о многом остальном. Тем более, они не самые частые гости в театре, а уговорить их остаться на второй акт, помирив с обиженными соседями, удается лишь считанным единицам.
Фото с сайта www.vashdosug.ru
