О причинах упадка и возвышения биографического жанра. Везение Дэвида Боуи. Скверный бриколаж. Людовик Святой и призма Ле Гоффа. Как сделать так, чтоб луч лучом остался? Портреты Оскара Уайльда. Материализация метафор и прочие чудеса. Сколько школьник тратит на книги? На свободу с пустыми руками. Вчитать другого в себя.
Разговоры о «смерти автора» смолкли со смертью авторов, которые вели эти разговоры. «Новый историзм» оказался еще одной разновидностью (и превосходной!) эссеистического жанра – читать Гринблата гораздо интереснее, чем любого Уэльбека или Каннингема. Еще с большим удовольствием европейская образованная публика глотает биографии – кого угодно, писателей, телезвезд, футболистов, поп-певцов. Одна из лучших книг, прочитанных автором сих строк в нынешнем году - жизнеописание божественного Дэвида Боуи, которое сочинил Дэвид Бакли. Любой боуиман обязан изучить ее во всех подробностях, включая сноски, библио- и дискографию, не говоря уже о фотографиях. Хотя герой книги – поп-звезда, более того, один из изобретателей самого статуса «поп-звезды» - биография написана без малейшей претензии на сенсационность, желтизну или даже сентиментальность. Все точно, четко, элегантно, контекст восстановлен – и лондонская suburbia шестидесятых, и глэм-эпоха начала семидесятых, и кокаиновый Лос-Анжелес середины того же десятилетия, и мрачный, сосредоточенно экспериментирующий, живущий на краю рубца «холодной войны» Западный Берлин, и так далее. Бакли – прекрасный повествователь, умеет доводить сюжеты до конца, в меру отстранен, в меру пристрастен. Когда я читал эту книгу, то думал: «Вот почему почти невозможно представить себе такую же биографию, но не поп-звезды, а, скажем, писателя?». Действительно, почему?
Да потому что писатель существует сразу в двух мирах; миры эти взаимосвязаны, но ни характера связи, ни ее интенсивности, ни, главное, направления, источника, нам понять не дано. Оттого писательские биографии –либо книги «о жизни», либо книги «о творчестве», либо – и это самый распространенный вариант (и часто самый бессмысленный) – «о жизни и творчестве». Обыкновенная, средняя биография литератора есть более или менее последовательно изложенный CV, на котором, как на чучеле огородном, болтаются разноцветные рваные тряпки филологических штудий. Очень плохую службу сослужило для этого жанра появление и распространение компьютеров с их текстовыми редакторами и сетевыми библиотеками. Благодаря нехитрой операции “copy-paste” даже не очень трудолюбивый биограф может теперь выдать устрашающий томище, перемешав наспех просмотренные куски мемуаров современников своего героя с непереваренными литературоведческими соображениями. Публика, тем не менее, рукоплещет: ведь исходное сырье, чаще всего, хорошего качества; даже наспех сваленные в кучу, эти тексты и сюжеты перекликаются и порой создают новые смыслы – вне зависимости от того, чего хотел сам автор. Да и не злодей он, этот автор: просто вот решил денег подзаработать, написать биографию великого поэта N или скандального прозаика X, перо – бойкое, имя – известное, так чего же тут мяться? В результате все довольны – читатель, писатель, издатель. Что же до героя подобных биографий, то он, по большей части, уже благополучно мертв, и если взирает с того света на проделки потомков, то явно без особого гнева. У него там есть дела и поважнее.
Тем ценнее попытки редких биографов уйти от трехчастной схемы «жизнь», «творчество», «жизнь и творчество». В жизнеописаниях не-писателей нестандартные ходы тоже делаются – и не без успеха, хотя бы относительного. Здесь ведь свои сложности -- скажем, биография любого «исторического деятеля» всегда есть соотношение “story” и “history”; это не столь разные вселенные, как «жизнь» и «творчество», но все же. Одно из самых грандиозных биографических начинаний последних десятилетий, предпринятых большим ученым – «Людовик IX» Жака Ле Гоффа; даже если счесть его поражением, то сам масштаб этого поражения поучителен. Ле Гофф как бы «протаскивает» своего героя через разнообразные контексты – контекст «святости», контекст «исторической памяти» и так далее; в отличие от луча света, который, будучи разложен призмой на составляющие цвета, возвращается в свое исходное состояние, фигура Людовика Святого «не собирается» после контекстуальных призматических трансформаций. Это уже не тот Людовик, который был до этих процедур, но это и не какой-то «новый Людовик» («новый» для нашего понимания, конечно). Но возможна ли такая «сборка», такой переход на новый уровень понимания вообще? Не слишком ли многого мы требуем от не-художестенного (пусть и гуманитарного) мышления?
Ответить на эти вопросы тяжело, если вообще возможно. Оттого обратимся к более скромным попыткам написать «биографию» - но биографию как раз «писателя». Самая свежая из биографий Оскара Уайльда, литератора, о котором написаны десятки книг (и даже сняты фильмы. Есть, например, неплохой биопик со Стивеном Фраем в главной роли), – “Books Maketh The Man. Oscar’s Books” Томаса Райта. Уайльд – денди, остроумец, страдалец, гомосексуальная икона – известен сегодня гораздо больше, нежели Уайльд-писатель, драматург и поэт; очевидно, что это несправедливо, но мы сейчас о другом. Тысячи страниц написаны о его сногсшибательных жилетах, о лорде Дугласе, о «Портрете Дориана Грея», об ужасах Редингской тюрьмы и прекрасностях «Баллады Редингской тюрьмы»; полянка истоптана и кажется, что ни одного нетронутого стебелька на ней уже не найти. И вот Томас Райт придумывает ход, хотя и очевидный (для внимательного читателя Уайльда), но пока никем не примененный. Лучше всего представить его себе с помощью визуального художественного образа: Райт выполнил портрет Уайльда точно так же, как Арчимбольдо нарисовал своего «Библиотекаря». Арчимбольдовский персонаж состоит из книг, художник просто материализовал метафору «книжный человек»; вот и Райт на вопрос «Из чего сделан Оскар Уайльд»?» отвечает: «Из книг».
“Books Maketh The Man. Oscar’s Books” содержит множество интересных и поучительных фактов, которые дают пищу для размышления – а для чего иного нужны книги, по крайней мере, биографии? Нам напоминают, что Уайльд вырос в доме, битком набитом книжками, а его мать под именем Сперанца была известна в дублинском литературном мире. В 11 лет он читал «Историю Карла XII» Вольтера, в школе потратил чудовищную по тем временам сумму в 11 с половиной шиллингов на книги; Уайльд обожал французскую беллетристику, сочинения Уолтера Пэйтера (или, в русской традиции, идущей от Павла Муратова, Уолтера Патера) - с его «Очерками истории Ренессанса» он вообще никогда не расставался. Катастрофа 1895 года, когда Оскар Уайльд оказался в тюрьме, уничтожила его библиотеку – она, как прочее имущество, была продана на аукционе за долги. Сам Уайльд в это время мог читать только Библию и Псалтырь; позже ему сделали послабление и друзья передали в камеру все того же Пэйтера, Флобера, кардинала Ньюмена. И, видимо, «Божественную комедию» -- по освобождении, он сказал, что не выжил бы в тюрьме без Данте. И эту, маленькую, тюремную, библиотеку постигла катастрофа: Уайльду не разрешили взять с собой на волю никакого имущества, и он уехал в изгнание на континент в ужасе «от того, что отправляется в этот мир без единой книги». Друзья спасли писателя: они завалили томами его комнату в дешевом пансионе в Дьеппе; войдя туда и увидев груды книг, Уайльд рухнул и разрыдался.
Томас Райт решил полностью повторить путь своего героя – нет, конечно же, он не писал романов, не заводил любовных связей с юными аристократами, не тратил бездну времени и денег на свой туалет, не был на каторге и в изгнании. Нет. Райт постарался прочесть если не все, то хотя бы многие книги, которые читал Уайльд – в его послужном библиофагском списке Платон, Китс, Шекспир, Флобер, греческие трагедии, Данте, Пэйтер, Рёскин и прочие. Даже если бы книга его не удалась (а она удалась!), то уже ради этого списка следовало потратить пару десятков лет.
