Южный Кавказ – это одноиз тех мест, о которых часто говорят, что «бремя истории» лежит на них тяжкимгрузом. Я всё чаще с этим не согласен. Конечно, бремя истории повсеместночувствуется в этом регионе – не в последнюю очередь, это проявляется вдействиях и высказываниях современных политиков. Приведу всего один пример:Михаил Саакашвили после инаугурации в январе 2004 г. решил посетитьмогилу человека, которого принято считать величайшим грузинским царем, – ДавидаСтроителя, правившего с 1089 по 1125 гг.
Но идею о том, что зовистории определяет деятельность людей в этом регионе и толкает их ктрудноразрешимому конфликту, нельзя принимать за чистую монету. Иногда бываеттак, что степень значимости истории зависит от того, какой вес ей приписывают.Чем дольше всматриваться в прошлое Кавказа, тем больше оно напоминает мозаику,состоящую из различных повествований, среди которых есть рассказы и осотрудничестве, и о конфликтах. Если мы займем по отношению к истории этогорегиона более скептическую – даже постмодернистскую – позицию, это толькопоможет делу.
Я не первый год пишу оКавказе, но когда я в 2009 г.взялся написать короткую книгу об этом регионе – в результате я написал “TheCaucasus: An Introduction” («Кавказ: введение», Oxford University Press,2010), – я сам удивился, насколько то, что я выяснил, противоречит тем версиям,которые сейчас господствуют в политике. Приведу три примера.
Во-первых, когда в 1820-егг. Россия воевала с Османской империей, армяне и азербайджанцы в царской армиисражались бок о бок. В тот исторический момент шиитско-суннитские разногласиябыли важнее, чем братство тюркских народов. Александр Пушкин сам видел, как «карабахскийполк», состоявший из азербайджанской конницы, участвовал в бою под Карсом, инаписал восторженное стихотворение [1], посвященное одному из офицеров – Фархад-беку.Это предостерегает нас от того, чтобы делать поспешные выводы об извечном союземежду азербайджанцами и турками. Часто именно убежденность в этом накаляетполитическую полемику по поводу нагорно-карабахского конфликта (сейчас онанесколько ослабла благодаря процессу нормализации армянско-турецких отношений,хотя он пока не увенчался успехом).
Во-вторых,распространенной точке зрения противоречит то, как менялись отношения междуАбхазией, Грузией и Россией в период с 1850-х гг. до настоящего времени. Грузиябыла включена в состав России в 1801 г., и на протяжении всего XIX в. российские властистарались превратить грузинских аристократов в преданных подданных царя: дляэтого им сохраняли их собственный благородный статус и позволяли продвигатьсяпо государственной карьерной лестнице. Абхазов, с другой стороны, русскиесчитали дикими протурецкими племенами и непримиримыми врагами России.
В 1852 г. российский генералГригорий Филипсон жаловался, что его солдаты, выходя за пределы черноморскихукреплений, сильно рискуют: их могут убить абхазские мятежники: «Одним словом,мы занимаем Абхазию, но не владеем ею» (в 1858 г. – «Полит.ру»). Впоследней четверти XIX в., после того как русские депортировали многих абхазовс их родной территории, в Абхазии стали селиться грузины. Таким образомперестраивалась демографическая карта и создавалась почва для конфликта,который разгорелся в XX в. Эта история заставляет задуматься о том, насколькодолговечны абхазско-российские связи и насколько серьезна вражда вроссийско-грузинских отношениях.
В-третьих, для меня сталооткрытием, что первая грузинская декларация независимости в XX в. была вгеополитическом плане диаметрально противоположна второй. В мае 1918 г., когда в Россиипроизошла большевистская революция, а Грузии угрожало неминуемое вторжениетурок, глава тбилисского правительства Ной Жордания неохотно провозгласилГрузию независимой. Жордания принадлежал к партии меньшевиков(социал-демократов), которая разошлась с большевиками в 1903-1904 гг. Разрыв сРоссией он считал амбивалентным шагом: «Наши предки решили отойти от Востока иобратиться в сторону Запада. Но дорога к Западу лежала через Россию, и,следовательно, идти в сторону Запада означало соединиться с Россией».
Независимая республикаЖордании просуществовала почти три года, а затем, в 1921 г., Грузия вошла всостав Советского Союза (в 1922 г. в составе Закавказской Федерации – «Полит.ру»). Черезсемьдесят лет, когда СССР стал медленно распадаться, Грузия предприняла вторую,более успешную, попытку провозглашения независимости. В этот раз Россиюназывали врагом-колонизатором, а Турция вдруг оказалась дружелюбным соседом.Это, опять же, говорит о том, что исторической константой можно считать стремлениеГрузии к независимости, но не природу тех союзов, в которые она вступает.
«И что с того? – спроситевы. – Эти примеры – просто занятные истории, но в контексте нынешнихразногласий и проблем в этом регионе они неактуальны». Я с этим не согласен подвум причинам.
Во-первых, этиисторические изменения подразумевают, что в тлеющих конфликтах Кавказа нетникакой культурной предопределенности. Мы видим, что эти конфликты не имеютничего общего с «этнической несовместимостью» или «извечной ненавистью». Онивозникают – и утихают – в соответствии со сменами интересов или расчетов.Благодаря этим соображениям мы теперь можем сосредоточить внимание на советскомпериоде и двух последних десятилетиях.
Потому что кавказскиеконфликты коренятся именно там (по крайней мере, я так считаю). Не в далекомпрошлом, а в том, как советская система копила проблемы: она то подкупом, тоугрозами подавляла трения между кавказскими народами, вместо того, чтобывыступить между ними настоящим третейским судьей (а это могло бы способствоватьразвитию гибкости и культуры компромисса). Когда московский страж порядка ушел сосвоего поста, там осталось застарелое чувство нестабильности – и некоторыеувидели в этом возможность ухватиться за те губительные исторические концепции,которые десятилетиями вынашивали советские кавказские интеллектуалы. Плохая сторонаистории стала оружием в междоусобице элит этого региона.
Но так было не везде.Некоторые потенциальные зоны конфликта оказались исключением и своим примеромпоказали, что история может также и быть ресурсом для противостояния грубомуинструментализму. С распадом Советского Союза вновь разгорелись конфликты,которые долгое время пребывали в замороженном состоянии – в Абхазии, СевернойОсетии и Нагорном Карабахе. Но один очаг конфликта, восходящего к досоветскойэпохе, так и не ожил: речь идет об Аджарии, юго-западной области Грузии,которая когда-то была частью Османской империи, и жители которой – в основноммусульмане. Я думаю, главная причина здесь в том, что в советскую эпоху врегиональных конфликтах не было таких маркеров социальной идентичности какТурция и ислам. Соответственно, и сейчас они не смогли стать катализаторамиконфликта между аджарцами и остальными жителями Грузии.
Конфликт между Арменией иАзербайджаном по поводу Нагорно-Карабахского анклава тоже показывает, в какиенеожиданные русла может порой направляться история. Это столкновение не следуетрассматривать в примордиалистских или цивилизационных терминах. Гораздополезнее увидеть в нем конфликт между двумя зарождающимися национальнымигосударствами, для каждого из которых эта территория имела сакральное значение:она была поводом к мобилизации и ключевым моментом в формировании их новой (иодновременно старой) идентичности.
У армян и азербайджанцевнет этнической несовместимости. В советское время между ними заключалось многосмешанных браков. Сегодня они торгуют и свободно общаются на территории Грузиии России. Это приводит меня к заключению, что главный вызов в споре о Карабахе состоитне в примирении простых людей, а в примирении политических концепций. Здесьважна как безопасность, так и символика. Если удастся прийти к такомусоглашению, которое бы обеспечивало безопасность каждой стороне и в то же времяучитывало их горячую привязанность к Карабаху, большинство людей поддержат егои обе стороны заметно приблизятся к разрешению конфликта.
Первый исторический уроксостоит в том, что конфликты в этом регионе не предопределены судьбой; второйпоказывает нам, что Кавказ не так кровав, как кажется. Местные жители вступаютв борьбу, когда они вынуждены это делать, но у них также есть и хитроумныеспособы ухода от конфликта. Конечно, я не говорю, что Кавказ – это мирноевегетарианское место. Это не Дания. Здесь сильно развита культура вооруженногоконфликта, но я бы сказал, что зачастую это экспрессивный суррогат настоящегоубийства.
Примером тому служат конфликтына Южном Кавказе (1990-е гг.), которые, безусловно, были ужасными трагедиями.Они отличались тем, что в итоге появилось огромное количество вынужденныхпереселенцев – за три года в общей сложности почти 1,5 млн. человек, – которыхбыло значительно больше, чем убитых (их было гораздо меньше, чем, скажем, вовремя начавшейся тогда же войны в Боснии). Это была страшная гуманитарнаякатастрофа регионального уровня. Но это также указывает на то, что в случае и сКарабахом, и с Абхазией военные действия призваны, прежде всего, запугиватьмирных жителей, а не сражаться с ними и не убивать их. Бывали исключения –например, ходжалинская резня в феврале 1992 г. и некоторые жестокие столкновения вАбхазии. Но, как правило, это устраивали не местные жители, а вновь прибывшие,отличавшиеся большей жестокостью.
Таким образом, былипострадавшие, которые, тем не менее, не погибли, были и потенциальныеконфликты, которые так и не разгорелись. Помимо Аджарии, следует еще упомянуть смешаннуюармяно-грузинскую область Джавахетию (в 1918 г. там была непродолжительная война) ислучай с лезгинами, которые живут по обе стороны границы между Азербайджаном иДагестаном, но не стали бороться за воссоединение. Точно так же на территорииЮжной Осетии грузинам и осетинам удавалось уживаться и торговать друг с другом вопрекиполитическому конфликту (это происходило дважды: после столкновения в 1991-1992гг. и в 2004 г.).Их общение трагически прервалось из-за августовской войны 2008 г.
Всё это подчеркиваетзначение прагматической истории на Южном Кавказе. Она лежит на поверхности,стоит только присмотреться.
Кавказские политическиеэлиты, которым удобно использовать региональные разногласия для укрепления своейвласти, совершенно не заинтересованы в том, чтобы распространять истории обобыденном и прагматическом сосуществовании. Но у иностранных гостей и политиковздесь нет такой задачи. Они могут ездить на Кавказ и собирать там этиальтернативные истории, а затем распространять идею о том, что история бываетне только тяжелой броней, но и легким покровом.
[1] Имеется в видустихотворение 1829 г. "Из Гафиза".
Автор – старшийнаучный сотрудник по Кавказу в Фонде Карнеги за международный мир (Вашингтон).
