Великий Конор Круз О’Брайеннеловко вскарабкался на стол в клубе для старших научных сотрудниковЭдинбургского университета. Мы провели с ним большую часть дня, споря (это был конец 1970-х) о шотландской деволюции.Конор был упрям, остроумен, и говорить с ним было бесполезно; из-за фобии поотношению к национализму в европейских странах он был не в состоянии допустить,что скромные притязания шотландцев – это вовсе не очередной крестовый поход«крови и земли» в пользу этнической обособленности. Потом был большой обед собильными возлияниями и весельем. Он собирался идти к ожидавшему его такси,чтобы провести интервью на Radio Clyde. Но вместо этого он взгромоздился на стол и закричалвысоким звенящим голосом: «Я Грибоедов!»
Никогда он мне так не нравился.Нет, это был не Александр Грибоедов, автор «Горя от ума». Но что-то связывалоэтих двух людей, между которыми пролегало больше столетия. Перо и меч. Почемубы художнику и ученому не быть также человеком действия, писателем, который непобоялся выражать свои убеждения штыком или служить советником правителя-реформатора?По приказу царя Грибоедов отложил перо и пошел служить своему императору.Сначала на Кавказе, где он женился на прекрасной княжне Нине Чавчавадзе. Затемв российском посольстве в Тегеране, где в 1829 г. он был растерзан толпойшиитов.
Конор Круз О’Брайен, скончавшийся18 декабря 2008 г. в возрасте 91 года, мог бы так и остаться поразительнооригинальным литературоведом. Вместо этого в 1960 г. он взялся за меч, встав насторону Дага Хаммаршёльда, и командовал вооруженными силами ООН в Катанге,отколовшейся южной провинции Республики Конго; его обстреливали, онотстреливался в ответ и в итоге проиграл битву за это благородное дело. Тотфакт, что он, автор «Марии Кросс» и многих других изящных обзоров поинтеллектуальной истории, взял оружие и пошел делать историю сам, всю жизнь былопредметом его колоссальной гордости. Он и Грибоедов переступили ту черту, закоторую их коллеги по интеллектуальному труду заходить боялись, чтобы незамараться.
Тем не менее, я думаю, онпочувствовал себя сбитым с толку, когда узнал, какая из его работ имеланаиболее сильный резонанс. Это большая, иллюстрированная, размером почти сжурнальный столик книга “TheUnited Nations: Sacred Drama”(«ООН: священная драма»). Он написал эту книгу, основываясь на собственномопыте, когда был послом Ирландии в Конго; с одной стороны, это свидетельствобессилия и беспомощности ООН перед американским давлением в десятилетияхолодной войны. Но с другой стороны, книга раскрывает и превозносит роль ООН нев качестве форума для демократических решений, принимаемых неким глобальнымправительством, а в качестве театра для страданий, эмоций и историческихвоспоминаний. Сцен, которые сами собой представляют жалость, ужас и правду, чтотак необходимы их участникам. Неудивительно, что эта книга, опубликованная такдавно, сейчас стала любимым справочником для тех, кто изучает политическую действительностькак церемониал и театр, в постмодернистском постпроцессуалистском духе.
Я помню и другой момент: как я, стоя холодным и влажнымирландским утром на борту судна, взглянул вниз и увидел на причале в Дан Лиэри Конора,который ждал Руди Дучке. Оратора и идеолога, возглавившего однажды восстаниестудентов в западном Берлине, который скрывался то в одной, то в другой странепо всей Европе с тех пор, как фанатик правых взглядов выстрелил ему в голову вапреле 1968 г. В тот момент, в 1971 г., после того как Дучке на многие месяцыобрел пристанище в Британии, британский министр внутренних дел собирался егодепортировать. У него оставалась единственная надежда – спрятаться в такомместе, где бы ему не приходилось предъявлять паспорт и куда бы, в то же время,не добирались лондонские спецслужбы. Конор предложил поселиться у него. Язаказал билеты для Руди, Гретхен и их маленьких детей (Хозеа Че и Полли) на имя«Друкер» и поездом, а затем паромом довез их до Дублина. Конор упаковал нас всвою старую машину, и вскоре мы уже пили горячий чай на его с Маири кухне вХоуте.
Это было в начале 1970-х. Укрываяраненого беглеца, который по всему западному миру числился в черных списках какопасный революционер, Конор очень рисковал своей политической репутацией вИрландии. И хотя он сам не был революционером, за время работы в ООН он всё женаучился назвать вещи своими именами; это касалось империализма, в особенностиамериканского. На таком уровне у этих двоих было нечто общее. Но главным былото, что Конор питал благородное отвращение к действиям британскогоправительства, преследующего беспомощного человека. Такой риск доставлял емуудовольствие. Он воскрешал воспоминания о своем героическом прошлом. Отвозяменя в аэропорт, он повернул за угол и ударился о дерево, которое обдувалночной ветер. Он радостно рассмеялся. "C'est le Congo!" (фр. «Это Конго!»).
Позднее я работал под егоначалом, когда он был редактором Observer. С ним всегда было хорошо; когда в пабе в Каунти Клэр онсмеялся вместе с барменом, это было даже лучше, чем на редакторских собраниях.И тогда, и позднее он подчас меня шокировал. Хуже всего – в личностном плане –было его цензурирование, а затем и изъятие из печати замечательных работ МэриХолланд, потому что ему не нравились ее репортажи из Северной Ирландии. Это былчистый случай расправы над гонцом с дурной вестью. Расправы, причудливопроистекавшей из его неистовой ненависти к воинствующему ирландскомуреспубликанизму.
Однако позднее я и сам столкнулсяс тем же эффектом из-за событий в Саутгемптонском университете в 1986 г. Чтобысобрать всемирную ассамблею археологов и организовать новый Всемирныйархеологический конгресс, была названа такая сумма, которую южно-африканскиеархеологи заплатить не могли и которая означала научный бойкот страны. Конорсчитал, что это было позорной сдачей научной свободы в угоду политкорректности.Я написал статью в защиту решения и вскоре снова столкнулся с Конором из-за егорешения ехать в Южную Африку, чтобы занять преподавательскую должность вУниверситете Витватерсранд («Витс») в Йоханнесбурге. Его слепая ярость поповоду справедливого дела шотландской деволюции продолжала оставатьсянейтральной зоной между нами, - зоной, покрытой не взорвавшимися кассетнымибомбами.
Если оглянуться на все этипротиворечия, на то, что сформировало этого современного Грибоедова, многиеследы приведут обратно в Ирландию. Как и у некоторых других интеллектуалов егостраны, его представление о мире было весьма радужным, пока оно не столкнулосьс внутренней политикой и не унаследовало «поникший флаг» вендетты. Тогда оностало истинно ирландским. Он был, как говорится, «урожденным католиком», но,прежде всего, Конор – как и великий Губерт Батлер – жил по принципу, которыйирландские протестанты называют «правом личного мнения». Это свифтовскийпринцип, но, по мнению Конора, все его враги были из одного сатанинскогосборища лжи, репрессий, воровства и этнического насилия. Его презрение кЧарльзу Хоги, сомнительному гиганту политики Фиана Фойл, было огромным - он вшутку рассказывал, что он взял с собой зубчик чеснока, когда пошел на встречу с“taoiseach”,премьер-министром Ирландии (интересно, он правда во время телепередачи сказал:«Если бы я сейчас занялся игрой слов, то я бы охарактеризовал своего оппонентакак “блестящий ум”[1]»?), но этотакже выливалось в яростную нетерпимость ко всем, кто его критиковал. Онкогда-то мгновенно понял, почему Патрис Лумумба или Руди Дучке боролись симпериализмом, и вслед за тем его ненависть к ирландскому республиканизмупереросла в безоговорочное неприятие всех видов национализма по всему миру – сединственным эксцентричным исключением, сделанным для сионизма.
Слишком легко сказать, что Конорлюбил «быть в оппозиции» и просто получал удовольствие, шокируя окружающихортодоксов. У него был колоссальный ум, позволявший ему смотреть поверх голов втолпе. Я думаю, он зашел на такие неизведанные территории, где никто нерассчитывал найти опору. Чтобы стать (своего рода) ольстерским юнионистом,сторонником разделения и в то же время гордым защитником ирландскойнезависимости, причем ни в коем случае не «британцем», нужно было, по егомнению, найти пространство, где можно было бы стоять и удерживать равновесие.Возможно, он в этом ошибался. Этому вспыльчивому ангелу (написавшему пьесу«Смертоносные ангелы») плохо удавалось танцевать на лезвии ножа.
НилАшерсон – британский журналист и писатель. Изучал историю в Итоне и Кембридже.Долгие годы он был зарубежным корреспондентом “Observer” (Лондон). С конца1990-х гг. он часто выступает с книжными рецензиями в «London Review of Books».
Ашерсон- крупный специалист по России и Восточной Европе. Ему принадлежат, вчастности, две книги о политических событиях 1980-х гг. в Польше — «Польскийавгуст» (The Polish August; 1981) и «Битвы за Польшу» (The Struggles ForPoland; 1987) — и множество статей о политике стран восточной Европы.
Ашерсонтакже опубликовал несколько книг историко-культурной эссеистики, в том числепереведенную на множество языков книгу о Чёрном море (The Black Sea; 1996;перепечатано в 2007) и сборник очерков о своей родной Шотландии «Голоса камней»(Stone Voices; 2002). Кроме того, ему принадлежит биография бельгийского короляЛеопольда II «Корпорация «Король»: Леопольд Второй и Конго» (The KingIncorporated; 1963) и др.
[1] Игра слов вданном случае состоит в перестановке первых звуков. «Блестящий ум» - “shining wit” – получилось врезультате перестановки звуков в выражении “winning shit” (победитель среди ублюдков).
