Сила

Издательство «Фантом Пресс» представляет книгу Наоми Алдерман «Сила» (перевод Анастасии Грызуновой).

Что бы произошло с миром, если бы женщины вдруг стали физически сильнее мужчин? Теперь мужчины являются слабым полом. И всё меняется: представления о гендере, силе, слабости, правах, обязанностях и приличиях, структура власти и геополитические расклады. Эти перемены вместе со всем миром проживают проповедница новой религии, дочь лондонского бандита, нигерийский стрингер и американская чиновница с политическими амбициями — смену парадигмы они испытали на себе первыми.

«Сила» Наоми Алдерман –– «Рассказ служанки» для новой эпохи, это остроумная и трезвая до жестокости история о том, как именно изменится мир, если гендерный баланс сил попросту перевернется с ног на голову. Грядут ли принципиальные перемены? Станет ли мир лучше? Это роман о природе власти и о том, что она делает с людьми, о природе насилия. Возможно ли изменить мир так, чтобы из него ушло насилие как таковое, или оно — составляющая природы человека?

Предлагаем прочитать отрывок из романа.

Тунде

Он постит видео, а назавтра звонок. Мы, говорят, с Си-эн-эн. Розыгрыш, думает Тунде. Его друг Чарльз любит идиотские шуточки, очень в его духе. Как-то раз позвонил, прикинулся французским послом, десять минут вещал со снобским акцентом, пока не сломался и не заржал.

Голос в трубке говорит:

— Мы хотим ваше видео целиком. Заплатим сколько скажете.

Тунде говорит:

— Чего?

— Это Тунде? Бурдийон-Бой-Девяносто-Семь?[1]

— Ну?

— Я звоню с Си-эн-эн. Мы хотим купить целиком видео с инцидентом в супермаркете, которое вы опубликовали онлайн. И любые другие ваши видео.

И Тунде думает: целиком? Целиком? А потом вспоминает:

— Там всего... всего пары минут не хватает в конце.

В кадре появились другие люди. Я думал, это не очень...

— Мы заблёрим лица. Сколько вы хотите?

Со сна у Тунде лицо помятое, башка трещит. Он выпаливает первую же идиотскую цифру, что приходит в голову. Пять тысяч американских долларов.

Они соглашаются мигом — бл-лин, надо было запросить вдвое больше.

В выходные он бродит по улицам и клубам, ищет материал. Драка двух женщин на пляже в полночь — электричество высвечивает жадные лица зрителей, а женщины кряхтят и цапают друг друга за щеки, за шеи. Тунде снимает светотени их лиц, перекошенных яростью, полускрытых в сумраке. С камерой он силен — как будто он здесь, но его нет. Творите что хотите, думает он, но из того, что натворите вы, что-то сотворю я. Историю расскажу я.

В проулке девочка и мальчик занимаются любовью. Девочка заводит мальчика, положив ладонь ему на поясницу, — летят искры. Мальчик оборачивается, видит, что на него наставлена камера, и замирает, а девочка мерцанием гладит его по лицу и говорит:

— На него не смотри — смотри на меня.

Когда они уже близки, девочка улыбается, под ее рукой позвоночник у мальчика вспыхивает, девочка говорит Тунде:

— Эй, хочешь тоже?

Тут он замечает, что из глубины проулка наблюдает другая женщина, и он бежит со всех ног, а они смеются ему в спину. Благополучно смывшись, он тоже смеется. Просматривает видео. Эротично. Он бы не отказался, чтобы и с ним так сделали, может быть. Может быть.

Этот материал Си-эн-эн тоже берет. И платит. Тунде смотрит, сколько денег у него на счете, думает: я журналист. Вот и все дела. Я нашел сюжет, и мне за него заплатили. Родители говорят:

— Ты когда вернешься к учебе?

А он отвечает:

— Я беру академ на семестр. На практику.

Вот и начинается его жизнь — он прямо чувствует.

Очень быстро выясняется, что снимать на телефон не надо. Трижды в первые недели какая-нибудь женщина касается телефона — и кранты телефону. Тунде с грузовика на рынке Алаба покупает коробку дешевых цифровых камер, но знает, что ему не светят желанные суммы — деньги, которые где-то там витают, — если снимать в Лагосе. Он читает интернет-форумы — дискуссии о том, что происходит в Пакистане, в Сомали, в России. От возбуждения в позвоночнике щекотно. Вот, вот оно. Его война, его революция, его История. Прямо перед носом, висит на дереве — только собирай. Чарльз и Джозеф звонят спросить, не хочет ли Тунде на тусовку в пятницу вечером, а тот смеется и отвечает:

— У меня, чуваки, планы покруче.

И покупает билет на самолет.

Прилетает в Эр-Рияд в ночь первого крупного бунта. Повезло — явись он тремя неделями раньше, истощил бы все деньги или энтузиазм раньше срока. Снял бы то же, что и все: как женщины в батулах, застенчиво хихикая, встают парами, учатся искрить. А скорее всего, ничего бы не снял — те кадры сделаны в основном женщинами. Мужчине, чтобы здесь снимать, надо было прилететь в ночь, когда женщины заполонили город.

Вспыхнуло от гибели двух девочек лет двенадцати. Дядя застал их, когда они вместе обучались своей дьявольщине. Человек он был религиозный, созвал друзей, девчонки сопротивлялись наказанию, и как-то так вышло, что обеих забили до смерти. А соседи видели и слышали. И — кто его знает, отчего такие штуки приключаются в четверг, хотя могли ведь произойти во вторник и никто бы не заметил? — восстали. Было десять женщин — стало сто. Было сто — стала тысяча. Полиция отступала. Женщины кричали, некоторые вышли с плакатами. Постигли свою силу в единый миг.

Тунде прибывает в аэропорт, и сотрудники безопасности на выходе говорят ему, что снаружи небезопасно, всем иностранным гостям лучше побыть в терминале и улететь назад первым же рейсом. Чтобы выбраться, Тунде дает на лапу трем разным людям. Таксисту платит вдвойне, чтоб отвез туда, где толпятся, кричат и протестуют женщины. Середина дня, и таксист психует.

— Домой, — говорит он, когда Тунде выскакивает из такси, и Тунде не понимает, изложил таксист свои планы или дал совет.

Через три квартала Тунде видит хвост шествия. Чутье подсказывает: что-то будет — что-то невиданное. Тунде так волнуется, что на страх его уже не хватает. Он, Тунде, всё это снимет.

Он идет следом, крепко прижимая к себе камеру, чтоб его занятие не очень бросалось в глаза. И всё равно пара женщин его замечают. Кричат на него, сначала по-арабски, потом по-английски:

— Новости? Си-эн-эн? Би-би-си?

— Да, — говорит он. — Си-эн-эн.

Тут они смеются, и он было пугается, но испуг рассеивается облачным клоком, когда все они начинают перекрикиваться: «Си-эн-эн! Си-эн-эн!» — и сбегаются другие женщины, и все улыбаются в камеру и большими пальцами показывают «Во!» 

— Тебе с нами идти нельзя, Си-эн-эн, — говорит та, у которой английский получше, чем у прочих женщин. — С нами сегодня мужчин не будет.

— Ой, но как же... — Тунде обаятельно улыбается от уха до уха. — Я же безвредный. Вы меня не тронете.

Женщины говорят:

— Нет. Мужчины не надо, нет.

— Как мне вас убедить? — говорит Тунде. — Вот у меня пресс-карта Си-эн-эн, видите? Оружия нет.

Он распахивает куртку, медленно стаскивает, крутит ею в воздухе, показывает с обеих сторон. Женщины наблюдают. Та, у которой получше английский, говорит:

— У тебя что угодно может быть.

— Как тебя зовут? — спрашивает он. — Как зовут меня, ты уже знаешь. Я отстаю.

— Нур, — говорит она. — Это значит «свет» . Мы несем свет. Теперь скажи нам — может, у тебя пистолет в кобуре на спине или шокер на ноге?

Он смотрит на нее, задирает бровь. Глаза у Нур темные и смеются. Она смеется над ним.

— Серьезно? — переспрашивает Тунде.

Она с улыбкой кивает.

Он медленно расстегивает рубашку. Спускает со спины. У женщин между пальцами летают искры, но Тунде не страшно.

— На спине пистолета нет.

— Вижу, — говорит она. — А на ноге?

За действом уже наблюдают женщин тридцать.

Любая может кокнуть Тунде одним ударом. Что ж, взялся за гуж...

Он расстегивает джинсы. Стаскивает по ногам. Женщины в толпе тихонько ахают. Тунде медленно крутится на месте.

— Шокера, — говорит он, — на ноге нет.

Нур улыбается. Облизывает верхнюю губу.

— Тогда пошли с нами, Си-эн-эн. Одевайся и пойдем.

Он поспешно натягивает одежду и идет следом.

Нур берет его за левую руку.

— В нашей стране мужчине и женщине запрещено держаться за руки на улице. В нашей стране женщине не разрешают водить машину. Женщинам нечего делать за рулем.

Она крепче сжимает его ладонь. Он чувствует, как у нее по плечам бежит разряд, электричество — точно в воздухе перед грозой. Нур не делает ему больно, до него не добивает ни единая искорка. Нур тянет его через пустую дорогу к торговому центру. У входа ровными рядами припаркованы десятки машин с красными, и зелеными, и синими флажками.

С верхних этажей глядят мужчины и женщины. Девушки в толпе смеются, показывают пальцами и пускают искры. Мужчины вздрагивают. Женщины смотрят алчно. Глаза жадные, пересохли от этой жажды.

Нур смеется, велит Тунде отойти подальше от капота черного джипа у самых дверей. Улыбается широко и уверенно.

— Снимаешь?

— Да.

— Нам не разрешают водить машину, — говорит Нур. — Зато смотри, как мы умеем.

И кладет ладонь на капот. Щелк — поднимается крышка.

Нур посылает Тунде улыбку. Кладет руку на двигатель — расчетливо, возле аккумулятора.

Двигатель заводится. Машина оживает. Всё пронзительнее, всё громче двигатель стучит и скрежещет, вся машина рвется бежать прочь от Нур. А та смеется. Рев громче — двигатель стонет в агонии, — затем мощная взрывная перкуссия, ослепительный белый свет из блока цилиндров, и всё плавится, коробится, течет на асфальт, источая масло и горячую сталь. Нур морщится, хватает Тунде за руку и кричит:

— Бежим! — прямо ему в ухо, и они бегут, мчатся через парковку, и Нур твердит: — Смотри, снимай, снимай! — и он оборачивается к джипу как раз в тот миг, когда горячий металл дотекает до топливопровода и все взлетает на воздух.

Очень громко, очень жарко, экран камеры на миг белеет, потом чернеет. А когда вновь появляется картинка, по центру экрана наступают девушки, и каждая подсвечена огнем, и у каждой в руках молния.

Они ходят от машины к машине, заводят двигатели и сжигают блоки цилиндров до расплавленного жара. Кое-кто даже не трогает машины, бьет прямо из тела по невидимым линиям электропередачи, и все смеются.

Тунде переводит объектив вверх, на людей за окнами — у них-то там что? А там мужчины оттаскивают своих женщин от стекла. А там женщины передергивают плечами, сбрасывая мужские руки. Ни слова не говорят — что тут скажешь? Смотрят во все глаза. Прижимая ладони к стеклу. И тогда Тунде понимает, что эта штука заполонит весь мир, всё станет иначе, и радуется так, что от восторга кричит, гикает вместе со всеми среди огня.

В Манфухе, на юге города, им навстречу из недостроенного здания в костылях строительных лесов, высоко задрав руки, что-то выкрикивая — слов никто не понимает, — выходит пожилая эфиопка. Спина согбенна, плечи ссутулены, между лопатками горб.

Нур берет ее ладонь обеими руками, а старуха смотрит — точно пациентка наблюдает за врачебной процедурой. Нур кладет два пальца ей на ладонь и показывает, как орудовать тем, что, вероятно, было в старухе всегда, многие годы ждало своего часа. Вот оно как, значит. Молодые женщины пробуждают это в старых, но отныне оно будет у всех женщин.

Когда эта нежная сила расшевеливает ток в нервах и связках, старуха плачет. На видео по ее лицу заметно, когда она чувствует: пробудилось. За душой у нее особо ничего нет. Крохотная искорка проскальзывает между ее пальцами и рукой Нур. Старухе лет восемьдесят, она искрит снова и снова, и слезы текут у нее по лицу. Она воздевает руки и завывает. Другие женщины подхватывают, и вопль наполняет улицу, наполняет город; вся страна (думает Тунде), должно быть, полнится этим радостным предостережением.

Тунде здесь единственный мужчина, снимает только он. Эта революция — как будто его личное чудо, и она перевернет весь мир.

Тунде бродит с ними в ночи и продолжает снимать. На севере города они видят женщину в комнате на верхнем этаже, с зарешеченным окном. Женщина бросает записку сквозь решетку, Тунде далеко, не прочесть, но послание передается из уст в уста, и по толпе идет волна. Женщины выламывают дверь, и Тунде тоже заходит и видит, что мужчина, который держал женщину под замком, прячется в кухонном шкафу. Толпа его даже не трогает — уводит женщину с собой, собирается, разрастается. На кампусе медицинского факультета им навстречу выбегает мужчина, палит из винтовки и орет по-арабски и по-английски, что они совершают преступление против своих господ. Успевает ранить трех женщин в руку или ногу, но остальные накатывают приливом. Что-то шкворчит, словно яичница жарится. Когда Тунде пролезает ближе и снимает, что случилось, мужчина совершенно неподвижен, а извилистые лозы отметин на лице и шее у него так густы, что черт почти не разглядеть.

В конце концов, перед рассветом, в толпе женщин, не выказывающих ни малейшей усталости, Нур берет Тунде за руку и ведет в квартиру, в комнату, в постель. Тут один друг живет, поясняет она, студент. Здесь живут шестеро. Но полгорода уже разбежалось, в квартире пусто. Электричество отрубилось. Нур зажигает искру в ладони, освещает дорогу и, вот так горя, снимает с Тунде куртку, стягивает рубашку через голову. Смотрит на его тело, как вначале — открыто и голодно. Целует его.

— Я этого раньше не делала, — говорит она; он отвечает, что у него та же история, и не стыдится.

Она кладет ладонь ему на грудь.

— Я свободная женщина, — говорит она.

Он чувствует. Какой восторг. На улицах по-прежнему крики, и треск, и временами пальба. А здесь, в спальне, оклеенной плакатами с поп-певцами и кинозвездами, их телам тепло друг с другом. Нур расстегивает на Тунде джинсы, и он из них выпрастывается; она не торопится; он чувствует, как гудит ее пасма. Ему страшно, он возбужден; всё перепуталось и сплелось, как в его фантазиях.

— Ты хороший, — говорит она. — Ты красивый.

Она тылом ладони проводит по редкой шерсти у него на груди. Выпускает крохотную искорку, и та пощипывает его за кончики волосков и слабо светится. Приятно. Когда Нур касается его, каждая линия его тела проступает четче, словно прежде Тунде на самом деле и не было.

Он хочет внутрь нее — тело уже командует, как действовать, как двигаться дальше, как взять ее за плечи, уложить на постель, слиться с нею. Но порывы тела противоречивы: страх не уступает страсти, физическая боль не слабее желания. Тунде замирает, вожделея и не вожделея. Пусть темп задает она.

Это длится долго и получается хорошо. Нур показывает ему, что делать ртом и пальцами. Когда она седлает его, потея и вскрикивая, в Эр-Рияде уже встало солнце нового дня. А кончая и теряя власть над собой, Нур бьет разрядом Тунде по ягодицам и в пах, но наслаждение такое, что боли он почти не чувствует.

Позже, ближе к вечеру, в город отряжают мужчин на вертолетах, солдат с винтовками и боевыми патронами. Женщины дают отпор, и Тунде снимает. Сколько их — их множество, и они в ярости. Несколько женщин гибнут, но остальные от этого лишь ожесточаются, и какой солдат способен стрелять вечно, кося женщин шеренгу за шеренгой? Женщины плавят бойки в винтовках, коротят электронику в БТР. И счастливы.

— Блаженство — на заре той быть живым, — говорит Тунде за кадром в своем репортаже, поскольку успел почитать про революции, — однако молодым быть — рай земной[2].

Двенадцать дней спустя правительство низложено. О том, кто убил короля Салмана, ходят так и не подтвержденные слухи. Одни говорят — родня, другие — израильский киллер, а третьи перешептываются, что это, мол, одна горничная — годами верно служила во дворце, почуяла силу в пальцах и больше не смогла сдерживать себя.

Так или иначе, к тому времени Тунде уже снова в самолете. То, что произошло в Саудовской Аравии, видел весь мир, и теперь это происходит повсюду разом.